}{: : ::http://HODASEVICH.narod.ru: : ::}{ =================================== Владислав ХОДАСЕВИЧ. О ГОРГУЛОВЩИНЕ. ====================================================>> впервые в газ. "Возрождение" от 11 августа 1932г. Париж. <<=================================================== В последние годы как-то само собою скопилось у меня целое собрание диких, нелепых книжек, изданных в эмиграции. Постепенно эта коллекция литературных (чаще всего поэтических) бредов возрастает. Одно из самых видных мест занимают в ней творения человека, наделенного несомненным поэтическим даром, но решительно взбалмошного и глубоко невежественного[1]. Волнуют его преимущественно политические проблемы, в которых он безнадежно запутался; обладая неистовым темпераментом, он обрушивает свою ярость на все и вся без разбора: на "жидов", на П.Н. Милюкова, на ген. Миллера, на фабриканта Рено, у которого он работает, на поэтессу Марину Цветаеву, на И восьмеричное, коего он не признает, на буквы Ять и Ер, а также на запятые, начисто изгнанные из его книг. Другой бредовый автор к политике почти безразличен; его занимают темы более отвлеченные, философические; начитавшись, должно быть, каких-нибудь теософских брошюр, вообразил он себя новым воплощением Пушкина (ну, разумеется, Пушкина!), с помощью простого тире присоединил его фамилию к своей - и готово: чувствует себя гением; пишучи о Татьяне пушкинской, он в примечании поясняет: "Действующее лицо в моем романе "Евгений Онегин"; никакого понятия о поэтической грамоте он не имеет, - очевидно, утратил его по дороге между первым и вторым воплощением. Третий чудак (кстати сказать, человек даже небезызвестный в иной, нелитературной области[2]) вывернул свою фамилию наизнанку и накропал сборник пошлейших стишков, подписанных именами разных поэтов, тоже вывернутыми наизнанку: тут есть и Никшуп, и Вотномрел, и Нинуб, - видимо, дело тоже не обошлось без перевоплощения. Четвертый... Но не довольно ли? Читатель уже составил себе известное представление о моей коллекции. Я заговорил о ней вот по какому поводу. В самом начале этого года поэт В. Смоленский принес мне в подарок брошюру в зеленой обложке, с заглавием "Тайна жизни скифов" и с пометкою: Париж, 1932. Перелистывая книжку за чаем, я увидал, что она вполне подходит для моего собрания. Помню отчетливо: мы еще посмеялись, что на сей раз даже самое слово бред так прямо и обозначено на обложке: сочинителю книжки угодно было явиться в литературе под именем Павла Бреда. Впрочем, вслед за тем, в скобках, прибавлено было: Горгулов. Так поступают многие дилетанты: придумав себе псевдоним, долженствующий выразить некую авторскую сущность (подобно тому, как в старинной драматургии сущность героев выражалась их прозвищами - Милон, Стародум, Ворчалкина и т.д.), тут же они означают и настоящую свою фамилию, вероятно, затем, чтобы богиня Славы впоследствии все-таки не ошиблась адресом. Получив книжку Горгулова, я собрался написать зараз обо всей коллекции. Однако же темы и книги более важные или злободневные меня отвлекали. Так я и не написал о Горгулове - вплоть до того дня, когда за словом последовало у него дело, когда поступок столь же бессмысленный, как его писания, решил его жалкую участь, а нас всех поверг в скорбь и смущение. Книжка в зеленой обложке лежит передо мной. На ее заглавном листе, наискось, с франтоватой небрежностью, сделан автограф - ловким, нарядным почерком самовлюбленного человека. Об "идеях", которые высказал (или лучше - выкрикнул) в своей книжке Горгулов, я уже теперь не стану говорить по существу Во-первых, после процесса они стали общеизвестны; во-вторых, просто нелюбопытно разбираться еще раз в этой бессмысленной, экстатической мешанине, к тому же изложенной совершенно безграмотно (Горгулов слаб даже в простой орфографии); в-третьих, - и это самое главное - горгуловская бессмыслица по происхождению и значению ничем не отличается от бессмыслиц, провозглашаемых (именно провозглашаемых - пышно, претенциозно и громогласно) в других сочинениях того же типа. Форма и содержание этих бредов, по существу, безразличны. Существенно в них только то, что, подобно бредам, известным психиатрии, они суть симптомы, свидетельствующие о наличии некой болезни. Но тут приходится всячески подчеркнуть, что на сей раз дело идет отнюдь не о психических недомоганиях. О, если бы дело шло просто о сумасшедших! К несчастью, эти творцы сумасшедшей литературы суть люди психически здоровые. Как и в Горгулове, в них поражена не психическая, а, если так можно выразиться, идейная организация. Разница колоссальная: нормальные психически, они болеют, так сказать, расстройством идейной системы. И хуже всего, и прискорбней всего, что это отнюдь не их индивидуальное несчастье. Точнее - что не только они в этом несчастье виноваты. В них только с особой силой сказался некий недуг нашей культуры. Совершенно трагично то, что в этих идейных уродствах, как в кривом зеркале, отразились отнюдь не худшие, а как раз лучшие, даже, может быть, драгоценнейшие свойства русской души, русского сознания. Однако то обстоятельство, что с искажениями такими нам приходится сталкиваться все чаще и чаще, что они становятся явлением очевидным и назойливым, должно же заставить нас наконец обратить на них внимание. Великодушие и мудрость великого народа, среди которого мы живем, проявились в горгуловской истории замечательно. Те же великодушие и мудрость постепенно дадут нам возможность, разумеется, не забыть о ней, но все же ее залечить, как душевную рану. Политическая острота момента пройдет. Но горгуловщина как наше внутреннее дело, как болезнь нашей культуры не должна быть забыта. Напротив, о ней следует говорить наконец со всей прямотой, со всем мужеством, как бы нам это ни было тяжело и горько. Петром Великим Россия была "поднята на дыбы". Это парадоксальное и опасное состояние дало себя чувствовать тотчас, уже в XVIII столетии. На протяжении девятнадцатого оно породило в русской жизни ряд глубочайших противоречий, поставило перед русским сознанием ряд сложнейших, порою мучительнейших вопросов. Церковь, власть, народ, интеллигенция - все стало "вопросами". Стремление разрешить их не компромиссно, не практически, но в самом корне, в духе высшей правды и справедливости, - стремление, характерное для русской души и само по себе прекрасное, - привело к тому, что все вопросы осложнились и углубились до чрезвычайности. Для русского человека они стали проклятыми. И чем проклятее они были, тем жгучее становилось в его душе стремление разрешить их не для себя только и не только в пределах российской надобности, но во всем их философском и религиозном объеме, во всем универсальном значении. Мучительно ища света себе, мы непременно хотели дать свет и выход и для всего мира. Именно из этого мучительства родилась идея русского мессианства: бессилие породило мечту о чудесной силе, В свою очередь, этому обстоятельству мы обязаны тем, что русская литература стала пророчественной по духу. Действительно, многими вспышками ее молнийного света озарена и Европа. Но тут же, отсюда же начинается и ее недуг. Уже с середины прошлого века (с шестидесятых годов в особенности) умственно всколыхнулись новые слои русского общества, в культурном отношении средние и низшие. "Вопросы" проникли в самую толщу их - и подверглись бурному обсуждению, редко основанному на действительном понимании обсуждаемого. Философские импровизации стали страстью "русских мальчиков". "Легенда о Великом инквизиторе" есть произведение гениальное и подлинно пророческое, но не надо забывать, что за Ивана Карамазова его сочинил Достоевский. Подлинный Иван Карамазов философствовал, пожалуй, еще смелей и решительней по размаху, но и неизмеримо ниже по существу. Вслед за Иваном принялся философствовать Митя - опять же не Митя Достоевского, а Митя подлинный, тоже очень хороший, очень несчастный, но ведь и пьяный, и всячески заблудившийся, и, главное, малокультурный человек. За Митей последовали другие персонажи - до бесов включительно. Российское философствование все выигрывало в размахе, не выигрывая в значительности. Настал век двадцатый. Две войны и две революции сделали самого темного, самого уже малограмотного человека прямым участником величайших событий. Почувствовав себя мелким, но необходимым винтиком в огромной исторической мясорубке, кромсавшей, перетиравшей его самого, пожелал он и лично во всем разобраться. Сложнейшие проблемы религии, философии, истории стали на митингах обсуждаться людьми, не имеющими о них понятия. Обсуждения велись тем более смело, что "вопросы" оказались отчасти неразрешенными вовсе, отчасти же разрешенными так тонко и сложно, что "ответы" были невразумительны для вопрошающих. Тогда-то идейная голь занялась переоценкой идейных ценностей. Пошло философствование повальное. С митингов, из трактиров оно перекинулось в литературу, заставляя жалеть об изобретении книгопечатания и без особого восхищения думать о свободе печати и слова. На проклятые вопросы в изобилии посыпались проклятые ответы. Так родилась горгуловщина - раньше Горгулова. От великой русской литературы она унаследовала лишь одну традицию - зато самую опасную: по прозрению, по наитию судить о предметах первейшей важности. Никакого отпора этой волне идейного самоуправства и интеллектуального бесчинства оказано не было. Куда там! Профессора, поэты, философы, движимые то сентиментальным народничеством и окаянною верою в гениального самородка, то боязнью что-то упустить, от чего-то отстать, считали долгом "чутко прислушиваться" к любой ереси, к любой ерунде, исходящей из "недр" и "масс". Творчество Хлебниковых и Маяковских, этих ранних Горгуловых, гутировалось и изучалось - оно гутируется и изучается до сих пор. Кретин и хам получили право кликушествовать там, где некогда пророчествовали люди, которых самые имена не могу назвать рядом с этими именами. За крупными кретинами и страшными горланами шли другие - только помельче. Они очутились и в эмиграции. Я долго думать-то не стану, Исторью мира напишу, - пищит Колосовский-Пушкин. Ни трудностей, ни авторитетов для этих людей не существует. Ни познаний, ни умения они не имеют и иметь решительно не желают, ибо гордятся своей гениальною интуицией. Мы - дики! Мы - дики! Без нот мы поем! - с гордостью восклицает Горгулов. Для этих людей невежество - как бы гарантия против шествования избитыми путями: избитых путей они боятся пуще огня. Они даже требуют преклонения перед ихнею дикостью: Лесись лесье! Дичись зверье! Преклонись людье! У чюдья - Кавказ У дичья - как раз Ни грехов ни людей Ни троп ни дорог И тишь в дикости Лес От Начала по днесь Не зная культуры не зная людья Оно блюдет лишь законы дичья. (Горгулов) Мыслить критически эти люди не только не в состоянии, но и не желают Любая идея, только бы она была достаточно крайняя, резкая, даже отчаянная, родившаяся в их косматых мозгах или случайно туда занесенная извне, тотчас усваивается ими как непреложная истина, затем уродуется, обрастает вздором, переплетается с обрывками других идей и становится идеей навязчивой Тяжело сказать это - но, кажется, горгуловская "идея" наполовину вышла из блоковских "Скифов" Если бы Блок дожил до Горгулова, он, может быть, заболел бы от стыда и горя. В эмиграции нет, конечно, людей, разделяющих несчастную "идею" Павла Горгулова В этом отношении мы можем от него отмежеваться со спокойной совестью Но от горгуловщины как метода мысли и творчества нам отмежеваться труднее Горгуловы печатаются в наших журналах, заседают в редакциях, выступают в литературных собраниях Мы их читаем, мы с ними беседуем на равной ноге, мы пишем статьи об их творчестве Об одном маленьком Горгулове некий прославленный писатель воскликнул с восторгом "У него в голове священная каша!" С этой мечтой о каше, которая на поверку оказывается отнюдь не священной, пора покончить раз навсегда. Надо поменьше и поосторожней пророчествовать самим, чтобы не плодить пророчества идиотские и поступки страшные Публичные сборища, в которых каждый олух и каждый неуч, заплатив три франка "на покрытие расходов", может участвовать в обсуждении "последних тайн" и в пророчествованиях апокалиптического размаха, - такие сборища нам решительно вредны. Они нам в умственном смысле не по карману Нам нужней и доступней - школы грамотности, "эмигркульты" - подобие пролеткультов Надо учить невежд элементарным вещам и внушать им идеи старые и простейшие, а не надеяться (Впрочем, довольно лицемерно и демагогически), будто они помогут нам высидеть идеи новейшие и сложнейшие Людей, к тому вовсе не подготовленных, не следует призывать к построению новых, мистических градов - полезнее и честнее будет, ежели мы их сперва научим прилично вести себя в граде старом - к примеру сказать, в Париже. 1932 ====================================================================== [1] Павел Горгулов — русский эмигрант, 6 мая 1932 г. смертельно ранивший президента Франции Поля Думера (1857—1932). [2] Имеется в виду шахматист С. Г. Тартаковер и его книга: РЕВОКАТРАТ. Светлое Уныние. Антология лунных поэтов. Париж, 1928. ====================================================================== << НИЖЕ НУЛЯ КРИЗИС ПОЭЗИИ >> ======================================================================